Жили-были в некоторое время Смерть, Хаврошечка и Лапоть. Жили складно да ладно, хозяйничали нещадно, садили картоплю да репу, курей да коров нянчили, грибы в лесу брали да избу соблюдали. И все бы у них шло прекрасно, кабы не настало время и не пришел к ним Черный Год.
О Черном Годе старики сказывают да старухи рассказывают, только детям его не показывают. В Черном Году картопля на полях гнилью течет, репа сизыми пятнами покрывается, куры да коровы кашляют и мрут, грибы в лесах сплошь ядовитые, а дома рушатся и рук хозяйских не слушаются.
Понавылезли из земли черви да кроты страшные, небо ясное замутилось, воды речные пожухли и стинились. Не стало житья сотоварищам; стали они думу думать да совет держать: как быть да что поделывать.
Говорит тогда Лапоть:
— Как есть я охотник да добытчик, древоруб да грибник, пойду я в лесную сторонушку, расспрошу зверей с деревьями, разузнаю у лисиц и филинов, как нам быть, как с бедой сладиться.
И следом говорит Хаврошечка:
— Как есть я доярка да птичница, стряпуха да рассказчица, пойду я в людскую сторонушку, расспрошу детей малых да стариков старых, поразведаю у церквей и лабазов, как нам жить, как с напастью справиться.
И последней говорит Смерть:
— Как есть я уборщица да починщица, утешительница да ключница, пойду я по всему миру, расспрошу, кого встречу, поинтересуюсь у всякого живого, как нам дальше жить да что с Черным Годом поделывать.
И так отправились все трое в разные стороны, сговорившись через три луны вернуться и повновь совет ладить, от несчастья избавляться: а сказано, что Черный Год, коли с ним смириться, двенадцать дюжин лун может длиться.
* * *
Вот идет Лапоть по лесу темному, по сторонам глядит. Вдруг видит, сидит под деревом Лесоруб, цигарку смолит да в небо пялится. Подходит к нему Лапоть и говорит:
— Здравствуй тебе, брат. Скажи мне: отчего ты столь радостен и безмятежен, отчего твои глаза так сияют? Наши-то жизни Черный Год затмевает, нету нам никакой силы дальше его терпеть.
— А мне-то что, — говорит Лесоруб. — Я стволов навалил, ветви обтесал, в реку стащил и сижу вот, курю, а чего этот ваш Черный Год значит, и ведать не ведаю. А ты вот, я вижу, сам деревянный, так чего ж тебе печалиться? Мои-то бревна отродясь хандры не знали.
Вздохнул Лапоть, поблагодарил Лесоруба и побрел далее. День, другой пролетел; пришел лапоть в самый центр леса, к Медвежьей Завалине. Медведю, по всему видать, хорошо: сидит на коряге, мед со щек слизывает да на щепе играет. Подивился Лапоть, набрался храбрости и говорит Медведю:
— Доброго тебе здравия, лесной хозяин. Разъясни ты мне, нерадивому: отчего ты довольный такой да как ты от Черного Года уберегся?
— Чего такое, — зарычал Медведь, — какой-такой Черный Год? У меня вот желтый мед — не хочешь ли отведать? А не жалуешь мед, поди прочь, лапоть неотесанный, поди отседова, пока я тебя не заломал!
Понял Лапоть, что и тут ему не помогут, пошлепал дальше. Идет, вздыхает, на судьбу жалуется, а Черный Год над ним так и цветет: то в яму Лапоть свалится, то в овраг, а то и в капкан угодит. Совсем доконал его долгий путь, не осталось у него ни сил, ни желаний, ни возможностей. Решил Лапоть: вот доползу до ближайшего дома, там и полягу, ночлега попрошу, отдохну и высплюсь. Тут перед ним как раз хутор одинокий. Подошел к нему Лапоть, постучал в дверь. Открывает ему Девица-Красавица.
— Ох ты, гляди-ка, — горит она, лапоть драный. Не иначе Васько подкинул. Ну да ладно ему баловать...
Не успел Лапоть рта открыть, как схватила его Девица-Красавица и бросила в печь. Сгорел Лапоть в чужом огне без знания и прощения, а пепел его улетел в синее небо и, сказывают, до сих пор там летает.
* * *
А тем временем Хаврошечка бродит по селениям да городам, все с людьми разговаривает, а только нету ей ответа на главный вопрос. Кто из встреченных горя отродясь не знал, кто к горю с рождения привык. А если встречался ей человек, от Черного Года спасения ищущий, так не знал он ответа, не знал избавления. Совсем было отчаялась Хаврошечка. Долго ли, коротко ли, а пришла она к Попу.
— Что ж, — Поп говорит, — пойдем, дочь моя, исповедуешься, авось душе и полегчает.
Рассказала ему Хаврошечка о беде своей, а Поп ей и отвечает:
— Не печалься, мол, все под Богом ходим, все мы грешны да нечисты; Черный Год твой — наваждение диаволово; отпущаю тебе грехи твои.
Обрадовалась Хаврошечка, вышла из церкви — ан смотрит, небо ясное все мутью затянуто, а по земле черви ползают. Поняла она, что не спас ее святой отец.
Пошла тогда Хаврошечка к Мельнику.
— Ты, — говорит, — чудо творишь, из золотого зерна белую муку мастеришь; расскажи мне, девице земной, как от Черного Года уберечься, как впредь живой сохраниться?
— Что ж, — Мельник отвечает, дело нехитрое: возьми камни крепкие, отеши их, огладь, приладь к штевням деревянным, прокопай отвод от речки ближней, пристрой короб, чтоб от непогоды хранил, привесь сверху колесо крыльчатое да дождись ветра, а ветер у нас не самый редкий гость. Потом засыпь зерна отборного, дождись, пока мука выйдет. А как дождешься, о Черном Годе и думать забудешь.
— Ах, — сказала Хаврошечка, — как это спасет меня и сотоварищей моих? Где же чудо? Ты все обыкновенное говоришь, а нам от злой напасти бежать. Нет, не поможешь ты нам.
Пришла затем Хаврошечка к Кузнецу и говорит:
— Ты, Кузнец, волшебство умеешь, из грязных камней светлое железо делаешь, а из железа ножи да струменты куешь, оружие производишь. Дай мне, Кузнец, такое оружие, чтоб я с Черным Годом справилась, чтобы сотоварищи мои горя не знали.
— Нет такого оружия, — отвечает Кузнец. — И нет такого железа, что из камней бы делалось. Вот если взять руды да угля, да сложить их в печь...
— Ай, спасибо тебе, добрый мастер, — говорит Хаврошечка, — да только мне бы волшебство или чудо какое...
— Ну, как знаешь, — вздохнул Кузнец, — как знаешь.
Побрела Хаврошечка дальше, а сама и не ведает, кого еще спросить, куда податься. Приходит она в дальнюю деревню, что у самых Южных Гор. Смотрит, а все жители у одной избы столпились, сгрудились. Подбежала туда Хаврошечка, глядит: лежит в избе древний дед, а вокруг него Дохтур бегает. Хаврошечка Дохтура и спрашивает:
— Что случилось, добрый человек?
— Старик помирает, — отвечает лекарь, — голова наш деревенский. Видать, Черный Год ему настал.
Услыхала Хаврошечка знакомые слова и спрашивает:
— А что, нет ли средства избавить его от гибели, нет ли лекарства?
— Отчего же нет, есть, — отвечает Дохтур. — Надобно ему кровь старую выпустить, а новую залить. Вот у тебя, девочка, кровь какой группы?
Испугалась Хаврошечка, хотела убежать подальше, да не тут то было: накинулась на нее вся деревня; связали ее, обездвижили, а Дохтур вынул скальпель острый да и пустил ей кровь. Так и умерла Хаврошечка, а из ее костей после понарезали фигур шахматных; говорят, что и до сих пор эти шахматы по свету шастают.
* * *
Смерть тоже времени не теряла. Села она на камешек, поразмыслила и отправилась к Царю: уж он-то наверняка с пониманием, ему-то ведомо, как Черный Год приструнить. Приходит к Царю и спрашивает:
— Скажи-поведай мне, Царь-батюшка, как нам счастие вернуть, как Черный Год похерить?
А Царь как увидал Смерть, перепугался, принялся за предметы хвататься, ртом шевелить да ногами сучить; а потом взял да и помер.
Поглядела Смерть на его тело, повздыхала да и отправилась к солдатам в казарму: у них, солдат, супротив всех бед лекарство найдется, у них и надо спрашивать, как от Черного Года бечь.
Солдаты увидели Смерть, как она к ним заходила, подумали, отдали честь и перемерли все как один с храбрыми песнями да блеском в глазах.
Долго еще бродила Смерть по земле, и у всех, кого встречала, пыталась ответ на свой главный вопрос вызнать; да только кого ни встретит она, тот в немедля мертвым на землю валится. Отощала от такой жизни Смерть, затосковала.
Ну, делать нечего — пошла Смерть в кабак, где пропойцы обитаются. Только думала им вопрос задать, а пропойцы хвать ее — сажают с собой за стол и чарку подносят. Выпила Смерть зелена вина, занюхала луковицей — ан еще одна чарка у лица плещется. Пришлось вдругорядь выпить. Потом следующую чарку, и еще, и последнюю за здоровье матушки, и самую последнюю за мир во всем мире, и самую-самую наираспоследнюю за дружбу между народами. И после очередной чарки охнула Смерть, потянулась к луковице да так и свалилась под стол бездыханная, а луковица, что из руки ее выпала, кажется, до сей поры по кабакам обретается.
* * *
Вот так вот, нежданно-негаданно, все и перемерли, а как от Черного Года избавиться — не узнали. А уж когда и Смерть скончалась, настал в Господнем мире страшенный переполох, и случился тут неминуемый Конец Света. А на все это дело с небес глядели Ангелы и Херувимы да делали промеж себя ставки, которое живое дольше бегать будет. Когда же все живое полегло, Ангелы да Херувимы полетели скорее к Господу — о произошедшем доложить.
Прилетают, а Господь сидит на облаке и шариками жонглирует. Шариков много, и половина из них — белые, а половина — черные.
— Хоба, — говорит Господь, — а я тут как раз шариками балуюсь. Ловите! — и кидает Ангелам да Херувимам свои игрушки.
Кто черный шарик поймал, кто белый... передрались они все, короче: никому черные шары не по нраву.
А Господь на все это знай глядит да посмеивается. Идиот.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
В среднерусском регионе самой лучшей из планет, на пригорочном на склоне жил носатый муравьед. Неизвестно, как попал он в нетипичную среду: может, сам приполз по шпалам в восемнадцатом году, может, выслан на чужбину за немеряную прыть, кислотою муравьиной обдолбался, может быть... Звери местные вначале удивлялись на него, но привыкли; приглашали на Самайн и Рождество, угощали диким медом, предлагали конопли. Муравьед тусил с народом дикой северной земли, но к далекой Амазонке был душою устремлен, ощущая носом тонким, что чужой в народе он. 
