Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

face

По ком рычит выхухоль

Человек приходит на свет смеяться.
Человек уходит во тьму плакать.

а вот заяц
приходит на свет размножаться
а лошадка
а свечка
а лодка
а лапоть
все приходят на свет
все уходят во тьму

а Му-Му?

Вы же помните, суки, Му-Му?
И отца ея?
Помните папу ея?
…………………..

Ничего вы не помните, ребзя, отнюдь.
В головах ваших муть и в отечестве муть.
И хоть сколько угодно примите на грудь,
всё одно – не изменится суть,
Если утю-тю-тю-ть ---

--- обернулся – ебуть.
А потом – обернулся подраться.
А ещё обернулся – неведома чудь.
Удивительно всё это, братцы.

И такая порою берёт тоска,
за грудки прямо, сука, хватает,
будто было обещано мне молока,
а его в груди не хватает.

И вот я понимаю – исчезла еда.
Знаю точно: винить в этом нужно жыда!
И господь надо мною летает.

Человек не уходит умирать никуда.
Человек в мудаке умирает всегда.
А мудак в человеке зевает.

Потому что лошадка, и свечка, и лодка, и лапоть
По задумке господней, над ним, мудаком,
Будут так же, как над человеком, плакать.

Им же ведь всё равно, по ком.
face

Гипербола

Е
ба
ть
ко
ней
а все
батько
о ней ду-
мы о ней и
никто не пож-
нет урожай пото-
му что никто не пой-
мёт ничего и гирерболу не
опознает и коней у них нет и никто
никуда никогда ж не летаеть
только груздно сжимаеть
и кони согласно кивают
и же на бы в посте ли
све жа или дрожжи
с приязнью кдро
жжам или бук-
вы всего ли-
шь всего
ничего
ниче-
го и
-го
го

как мы видим гиперболы низ неопрятен
а никто и не ждал
а никто и не ждал \ ничего кроме пятен
face

Афанасий

I

Никитин был Афанасий, что означает «Бессмертный»,
так его в детстве дразнили воображаемые друзья.
Мать его располагала мысли свои в конверты
и сжигала конверты повсюду, где было нельзя.

Родился он как положено – вылез назад ногами,
кричал, если было не велено, не спал, если нужно спать.
Его посылали к лешему, бранили его матюгами.
Он прижимался доверчиво ко всем, в ком чувствовал мать.

Порою глядел он на стены заветрившегося сарая
и жмякал в кармане мякиш кислого хлеба. Порой
он залезал на дерево и прикасался к краю
неба, свисавшего тучами. Над кротовьей норой

мог он часами просиживать, крики людей ничтожа,
мог для коровы мертвой цветные плести венки,
мог в колодце заброшенном видеть страшные рожи,
мох собирал на болотах, мог собирать кизяки —

чтобы построить хижину. Мать звала его к ужину,
он приходил неохотно, еда не прельщала. И вдруг
он себя обнаружил лбом никому ненужным,
шестнадцатиледним дебилом. Мускул его упруг,

мозг его подготовлен, жаль, что немножечко немощен,
руки его здоровенны, но неумелы ничуть.
Умный Никитин понял, что он – комичное зрелище,
Взял он коня и котомку и отправился в путь.


II

Никитин увидел воду. Зыбь на воде была.
Зыбь по воде ходила, будто вода жила,
будто вода превращалась в жидкую форму земли.
Видел Никитин воду, и на воде корабли.

Каждый корабль из дерева, хлопок в его парусах.
Двигался каждый парус, а в окрестных лесах
двигались листья, ветви, соки внутри стволов.
Двигалось всё. Никитин стоял, не касаясь слов.

Стоял и глядел на воду. На волны. На пальцы ног.
Был, как и прежде, бессмыслен, но не столь одинок.


III

Он увидел пески. Он лежал на песчаном холме,
и в уме разбирал то, что выросло в этом уме.
Было жарко под солнцем, и холодно было во тьме.


IV

Развенчивая осознанное, Никитин шел между царств,
между планетных затмений и межпланетной разности,
между жидких сомнений и затвердевших пространств,
промеж цветущих несчастий, вдоль увядающей радости,

мимо морей, в которых полно говорящих рыб,
мимо страны с загадочным именованьем Магриб,
мимо неведомой Индии шел в ненужный Китай.
И говорил про себя, чуть слышно: «Тай-тай, налетай».


V

Ему улыбались растения, ноги в горах отказывали,
А он, веселясь, записывал в тетрадях белиберду.
Его возили верблюды, дельфины ему рассказывали
Как дуют туземцы Австралии в смешное диджериду.

Скрипели доски на палубах, кровили десны от голода,
И жизнь оказалась прекрасной, и смерть оказалась смешной.
Дельфины с верблюдами хором пели акафист на проводах
бессмертного Афанасия из темницы земной.
face

Ода девам, посвятившим себя искусству стихосложения, пренебрегшим того ради ведением хозяйства

Поэт в России - больше чем поэт!..
Швея, доярка, прачка, проститутка,
Едва лишь выдастся свободная минутка,
Садится за паршивейший сонет,
Противный равно языку и уху.
Цитировать его не хватит духу,

Но лучше б девы сделали котлет.

Тварь всяка нынче творческая личность,
Мучительно сношающая слово,
Но похвалу принять она готова.
И свой позор выносит на публичность -
И получает славы пять минут,
Ей про талант невиданный поют,

Что суть пиздёж - минуем околичность.

Стареют люди и летят года,
Но не стареют орды графоманов,
Лелеющих себя самообманом
И пишущих, не ведая стыда,
К плохим стихам - хорошие ответы.
Беритесь, девы, лучше за котлеты,

Не то совсем поэзии пизда.
face

(no subject)

Светился шар в сторожке у причала,
плафоном звался. Сквозняком качало
его над всей поверхностью стола
и над кроватью, где как раз спала
конструкция из мяса и костей,
из будущего ждущая вестей.

Звучало монотонно за стеною
настойчивое море. Пеленою
рассветной мглы закутан был причал.
Канат прокисший по доске стучал.
Плафон качался. Пол блестел слюдой.
Все сущее казалось ерундой.

Летело время медленно во сне.
Дышало тело изнутри вовне.
Вода плескалась в метре от стены,
не разрушая вязкой тишины.
Прошедшее сгущалось в настоящем.
Плафон казался в воздухе висящим.

Плафон светил неярко, но везде,
ютился кипятильник на гвозде,
лежала ложка в миске без еды.
Не ожидалось счастья и беды,
награда не предвиделась и месть.
Ведь будущего нет, а спящий есть.

face

нет

ваша нижняя чакра зияет в районе груди
ваши бледные ноги колышатся где-то в подмышках
уходи порошок уходи уходи уходи

*

если гита бхагават
разве гита виноват?

*

с небес на лес спустилась мгла
попряталась жратва
уныло смотрит из дупла
косматая сова

и правый глаз ее горит
сверхновою звездой
а левый глаз ее подбит
строптивою едой

*

спит деревня на рассвете, не блестит река
на полатях стонут дети, хочут молока

над рекою ветер ходит и гоняет зыбь
тихо из лесу выходит злая птица выпь

ходит, ходит меж строений, зыркает в дома
она совесть поколений и ушат ума
у ей страуса колени и усы сома
у её слоновый хобот и глаза коня
вот такая в подмосковье водится хуйня
порошок кому сказали отпусти меня
face

(с идиотской назидательностью)

Вот первый ябрь из трех ябрей.
Теплей он, ярче и добрей,
чем два последущих ября
(как видится из декабря).

Всё видится издалека
попервосортней. А пока
проходят нынешние дни,
уныло выглядят они.

Затем и память нам дана —
лепить конфеты из говна.
face

Лишения

«Завтрак в гостинице поразил меня своей простотой и скудностью. Хлеб, масло, джем, сыр, ветчина, кекс, кофе, сок, из фруктов одни бананы (потом, правда, стали давать свежие папайи). Но к этому мы тоже были готовы». Тута.
face

Одесса

В Одессе море как в Одессе — как будто море из воды,
в которой рыбы воду месят в беспечных поисках еды,
в извечных поисках покоя, в неспешных поисках жилья,
невидной рыбию рукою вращая стержень бытия.

В Одессе рыба на кварталы поделена, разделена,
ей жить осталось очень мало, но вечно будет жить она,
холодным рыбьим глазом глядя на волны изнутри волны,
на порт, стоящий при параде среди пустеющей страны,

на Киев, тонущий в тумане, на то, как злобно вопия,
из тьмы свиные рожи манят слепые полчища зверья.
Пустое всё. Пустые лица, пустые крики крикунов.
Пустая, мертвая столица приютом станет мертвых снов

и мертвых слов. На море вскоре настанет рыбья тишина.
В Одессе море — это море. В Одессе моря до хрена.